Актуальная История
Научно-публицистический журнал

До XIX века

XIX век

XX, XXI века

Прочее

Счётчики и награды

Valid XHTML 1.0 Strict Правильный CSS! Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru ART БлагоДарю

Г. Пернавский. «Ленингрэд», серия вторая

Ночь. Цветкова бредет домой. На заиндевевших ступеньках сидит очкастый мальчик. Он рассказывает милиционерке, что у певицы чекист, а иностранка ушла в Смольный. Ильин расспрашивает певичку про Краузе. Та наезжает на старшего майора ГБ, что объявили его врагом народа. «– Так не посадили же»,— оправдывается чекист, «- А потому, что война началась, не успели» — рвет глотку певица." – Так, где же Краузе", спрашивает Ильин, у которого, по ходу, заканчивается терпение." – Хорошо",— говорит певичка. «Я скажу всю правду. Он талантливый ученый, но его оклеветали бездарные шавки, а вы в НКВД только таких и слушаете!» Тут Ильин взрывается и рассказывает ей, что если Ладога не будет работать, город умрет. Певичка сообщает ему, что Краузе за две недели до войны уехал жить в Петергоф.
В это время Сорвина прогулочным шагом идет вдоль ограды Смольного, мимо зенитки, стоящей под маскировочной сетью. Как она дошла до этого здания, мне понять сложно. Вообще-то в Ленинграде – комендантский час. Море патрулей, ну а вокруг Смольного каждый миллиметр просматривается. Тем не менее, Сорвина беспрепятственно доходит до КПП и стучится в окошко, которое буквально заросло инеем.



 Из окошка высовывается харя в ушанке и орет, чтобы приходила с утра, с 8 до 11. Наличие хрен знает кого рядом с объектом номер один осажденного города харю не волнует. Сорвина не унимается и начинает звать патруль. Тут хозяин хари выбегает из каптерки и начинает требовать у нее документы. Документов нет. Тогда харя свистит в свисток и тоже зовет патруль. К месту проведения водяной феерии подбегает Цветкова. Она говорит харе, что Сорвина – это ее подопечная, за которой она не уследила и даже показывает свое удостоверение. Харя, вместо того, чтобы поинтересоваться, что в центре города делает милиция с окраин, удовлетворенно скрывается в каптерке, а девушки уходят восвояси, оставляя меня в восхищении храбростью А. А. Жданова. Только очень смелый человек мог доверить охрану своей жизни таким разгильдяям.
Москва фронтовая. Окна не заклеены. Близ гостиницы «Савой» Абдулов вылезает из «Эмки», держа в руках ленинградскую молодежную газету «Смена».  Он видит как к гостинице подъезжает авто с британскими номерами. Из авто выходят толстый британский журналист с британским летчиком, у которого почему-то нет на груди «крылышек». Мимо пары проезжает «ГАЗ-67», которых в 1941 еще не было.




 Я цепляюсь к этому моменту потому, что для оживляжу найти аутентичную машину несколько проще, чем, например, танк. Я ничего не пишу про картонный «Штурмгешютц», но старых машин в Москве и Питере предостаточно…
Толстый говорит Берну, чтобы в Англии сказал родителям покойной Сорвины, что она была хорошей журналисткой. Берн убывает на авто. Обратим внимание на пейзаж.



Вдоль улицы стоит зенитка, сектор обстрела которой закрыт домами. Рядом с ней «ЗИС-2». Такие пушки могли быть в Москве осенью 1941 года, но вот незадача: вряд ли бы их стали расставлять в центре Москвы. Шарообразные светильники, свисающие с козырька гостиницы, скорее всего, современного производства. Вдобавок ко всему, они, по словам моей супруги, которая оптом торгует всякого рода лампами, они не должны подвешиваться вверх ногами, а стоять на подставке. Впрочем, тут мы можем быть несправедливы.
В ресторане «Савоя» кушает жареную картошечку Филиппенко в штатском. Абдулов приехал именно к нему. Маленькая ремарочка по поводу наград Абдулова. На комиссаре Госбезопасности 3-го ранга чекистский почетный знак и медалька «За Отвагу» смотрятся как-то вяло. Хоть бы орден какой смеха для повесили, что ли. Филиппенко спрашивает Абдулова, называя его Чегасовым (не было такого гражданина в ГУГБ),  какого хрена в Смольном иностранным журналистам наговорили, что в Ленинграде проблемы с продовольствием и народ от голода мрет. Придется тут внести ясность. На дворе еще первая половина октября. Положение с продовольствием в Ленинграде паршивое, но самые первые случаи смерти от недостатка питания были зафиксированы во второй декаде ноября. При этом, большинство умерших были мужчинами от 29 до 59 лет, получавшими рабочую карточку. В ночь на 15 ноября в Ленинграде был зафиксирован и первый случай каннибализма, когда мать четверых детей убила полуторамесячную дочь, чтобы накормить остальных. Всего в октябре в Ленинграде от всех причин умерло 7080 человек. Значительная часть (17%) погибла при бомбежках и обстрелах.
Затем Филиппенко вытаскивает из кармана бумажку и начинает перечислять, сколько и чего в Ленинграде осталось. Абдулов куксится и говорит, что это – секретные сведения. Эти сведения, говорит Филиппенко, из доклада немецкой разведки. Прямо из Берлина. Теперь посмотрим внимательно на бумажку, которую держит в руках Филиппенко.



Из нее мы узнаем, что фамилия его героя Аркатов. На самом деле, органами контрразведки НКВД руководил комиссар ГБ 3-го ранга Федотов, а органами военной контрразведки комиссар ГБ 1-го ранга Абакумов. А военной разведкой руководил не некий генерал Арбузов,  а генерал-майор танковых войск Панфилов.
В это время в Ленинграде мать Цветковой, она же, по совместительству, домработница у певички, толкают куда-то коляску и рассуждают о том, что беженка хоть и красивая, но лишний рот, да еще и без документов.

Комната Цветковой. На стене грамоты Московского спортивного общества «Динамо № 1», вымпел общества «Трудовые резервы» и портрет Цветковой в послевоенном костюме сборной СССР.



Мальчик – брат той девочки, рассказывает Сорвине про прошлое Цветковой и играет с ней в шахматы. Сама Цветкова в это время залазит-таки в ефремовский сейф, из которого все еще торчат ключики и яростно в нем копается.
Рынок. Оказывается, мать Цветковой принесла на продажу произведения искусства. Их у нее скупает Баширов, каковой относит их в эмку Редниковой и Пашутину. А Цветкова уже варит дома яйцо, считая вслух, чтобы не обломаться. При этом, где она взяла яйцо, нам не сообщают. Ну, было оно у нее. Яйцом она сводит печать на очень интересную бумажку.



Я все понимаю, но что такой документ делает в сейфе начальника отделения милиции Кировского завода?

Милиционерка заставляет Сорвину выучить данные из ксивы, а потом сожрать яйцо. – «Ты», говорит она, « — испанская коммунистка, вырвавшаяся из лам диктатора Франко. Ты приехала в Ленинград на экскурсию. А тут война, все разбомбили».
Прелестно. Допустим, Сорвина, по легенде, действительно приехала в Ленинград. Допустим, что даже 21 июня 1941 года. Но что она так долго делала в Колыбели трех революций, если учесть, что первые бомбы упали на город 4 сентября??? При этом, удостоверение беженца выдано ей в августе 1941!" – Если повезет", говорит Цветкова, «- то еще и карточки дадут». Поскольку Сорвина не знает, что в ее родной Англии нормированное распределение продовольствия введено уж как год, она не может понять, для чего эти карточки нужны. Тут милиционерша делает широкий жест: отрезает Сорвине часть своих карточек. Мало того, что они ей вообще не положены, как находящейся на котловом довольствии, так еще карточки иждивенческие. Но и это не главное.
Главное то, что ее карточки датированы ФЕВРАЛЕМ 1942 ГОДА.
Сорвина брыкается и кричит, что ей не карточки нужны, а в Москву. Цветкова ей отвечает, что Москва будет, когда блокаду снимут и никто Сорвину уже не ищет, так что она теперь такой же ноль без палочки, как и все.
Пашутин и Редникова расплачиваются с Башировым консервами в промасленной бумаге. Редникова велит, чтобы в следующий раз меньше четырех карат не приносил. Особливо радует, что оргии происходят при шофере.
Кремль. Бьют куранты (разумеется, играют не Интернационал и не Вы жертвою пали. Никаких следов маскировки нет). Оказывается, у Абдулова в Кремле свой кабинет с полевым телефоном ВЧ-связи, по которому его немедленно соединяют со Смольным. Абдулов приказывает искать утечку, которая где-то на самом верху. Павлов идет на прием к Жданову и роняет бумаги (по ходу, он роняет их каждый раз, когда куда-нибудь идет). В это время Жданову, для которого уже накрыт нехилый стол, вслух читают донесения НКВД о настроениях граждан и антисоветских высказываниях. Жданов гневается и велит расстреливать злоязыких граждан.

Входит Павлов. Жданов поворачивается к нему. Машет рукой с вилкою и говорит: «- Снижай нормы…Скока там у тебя осталось? – 300 рабочим. 150 остальным». (Фиксируем: это уже 13 ноября 1941. Куда девался целый месяц, непонятно). Жданов делает особенно глупое лицо и говорит: «Ну что, это имеет какой-то смысл?»
Кирилл Лавров читает постановление о снижении норм, а нам показывают сценку у Медного всадника. Повсюду жирно наставлены противотанковые ежи и бетонные надолбы, вероятно, есть опасение, что немецкие танки приедут со стороны Невы. Зато не покрашен в защитный цвет купол Исаакия. Вокруг Всадника построены леса, которые будут заполнять мешками с песком и землей.



 Все бы хорошо, но эта работа была закончена еще в 10-х числах августа. В наличии имеются точно датированные фотографии.


Театр. Певичка жалуется Гафту и аккомпаниаторше, которая по совместительству, мама мальчика-шахматиста и девочки, что у нее украли весь грим, на котором теперь что-то там жарят. И интересуется, почему их не эвакуируют. Гафт отвечает, что ходил в обком, а там сказали, что не эвакуируют потому, что это — единственный работающий театр.
— Наверное, мы им нужны как символ.
— Значит я уеду одна. Отдамся любому генералу. А если откажут, Жданову напишу, даже самому Сталину.
Входит Сорвина. Певичка требует помочь ей, набрасывает меха и удаляется. Гафт сообщает, что вообще-то певичке из обкома то супчик подбросят, то крупу. Наверное поэтому у нее хватает сил для истерики. Сорвина будет монтировщицей декораций и ей даже дадут карточки. Тут Лавров заканчивает читать постановление Военного совета Ленфронта и сразу же объявляет воздушную тревогу. Милиционеры отгоняют население от закрытой булочной. Видимо, к этой булочной лиди, переселенные еще в сентябре, ходят по старой памяти. Из толпы кричат: — Немца пусти, немец накормит. Цветкова стреляет в воздух из нагана и начинает допытываться, кто про немца сказал. Тут к месту события подлетает самолет и бросает на игрушечном парашютике бомбу. Немцы действительно кидали на Кировский тяжелые бомбы на парашюте. Точнее, торпеды с электровзрывателями. Парашют нужен был затем, чтобы торпеды не зарывались в землю, а рвались на певерхности. Они, кстати, показаны в фильме Ершова «Блокада». Но тут к нам летит предмет килограммов на 250, а то и меньше. Причем, летит с адским свистом. Предмет прилетает и втыкается в сугроб...



Все поднимаются и видят, что внутри что-то жужжит. Жужжит, заметим, та же фигня, что жужжала в фильме «Перл Харбор».



Отрадно, что отечественные кинематографисты хоть что-то смотрят, кроме произведений друг друга. Одновременно, приходится признать, что лучше бы они думали, что снимают. На самом деле, вертушка была обыкновенным предохранителем, который предотвращал несвоевременный взрыв бомбы. Когда оная отделялась от самолета, вертушка крутилась под напором воздуха и ставила бомбу на боевой взвод. Замедлители немцы тоже использовали, но не такие, а другие. Кроме того, бросать бомбу с надписью "САХАР" на застроенный участок, в надежде, что она упадет именно рядом с придурками, которые так любят свою закрытую булочную, что каждый день ходят к ней через весь Ленинград и отвлекают от работы сотрудников РКМ, как минимум, неосмотрительно. А если она грянется на крышу сборочного цеха, пожужжит и взорвется? Зачем тогда было писать на ней «САХАР«?
Цветкова говорит, что бомба замедленного действия, чтобы вызывали саперов, чтобы граждане расходились, а она пока сама взрыватель поищет.
Во-первых, бомба упала в такое место, что особого вреда не принесет. Во вторых, искать взрыватель до прихода саперов, как минимум глупо. Если Цветкова думает, что она сама сможет что-то найти, зачем звать специалистов? Гражданам дополнительно сообщают, что магазин не откроется. Они начинают спрашивать как им быть. Наверное, милиционеры посоветовали бы им поискать работающие магазины в той части города, из которой они каждый день приходят к Кировскому, но тут особенно грамотная гражданка читает, что написано на бомбе и все начинают двигаться к ней как толпа зомби.Тут вертушка останавливается...

и все 200 гр. тротила, что были в бомбе, взрываются. Стоит признать, что основной ее объем действительно мог занимать сахар.

Тут же происходит серия других взрывов, и мы видим милиционеров, забегающих в какой-то дом. Квартира с выбитой стеной буквально заполнена пишущими машинками. Очевидно, ее хозяин был коллекционером.
Цветковой моют голову. Ее мать выговаривает ей, что она привела Сорвину. Тут входит сама Сорвина и принимает эстафету мытья головы.
С.— Я действительно не понимала, как обстоят дела в Ленинграде. Нам даже конфеты в Смольном подали, а оказывается все не так. И я считаю, что должна хоть что-нибудь сделать. Типа, написать…
Ц.- Не надо врать, что конфеты подавали!
С. – Не достанешь мне машинку с английским шрифтом?
Ц.- На таких машинках печатаются вредительские листовки. Они подлежат конфискации.
С.- Тогда, может, фотоаппарат и пленку, катушек 10 или 20? Редакция все оплатит…
Ц. – Орудие шпионажа. Изымается на месте.
С. – Ну хоть с Лондоном связаться… Я могла бы по телефону все диктовать..
Ц. – За будь. Рот не открывать, из дома выходить только по крайней необходимости. И если хочешь жрать, будешь работать.
С. – Не ори и позвони Паркеру в Москву, в отель «Савой». Я знаю, у тебя телефон в отделении работает!
Ц. – Прослушивается. А значит и тебе крышка, и меня под трибунал!
Англия. Идет дождь. Берн подходит к особняку, в котором живут родители Сорвины. Оказывается ее папа с лицом Олялина – знаменитый белый генерал Гревицкий, чего теперь можно не скрывать, ибо «Катя мертва». Совершенно непонятно, зачем это нужно было скрывать раньше.
В это время Ильин собирает экспедицию в Петергоф. Понятное дело, что все участники набираются из известного нам отделения милиции. По всей вероятности, больше в Ленинграде людей взять неоткуда. Деревянко, переодетый в штатское, прощается с коллегами (теперь о том, что в Петергофе ищут какого-то Краузе знает полгорода). Обратите внимание на плакат «Болтун – находка для врага».



Он появился лет через десять после окончания войны. Полагаю, что среди буковок, напечатанных в самом низу, реквизиторы, которые купили его в книжном магазине, могли найти данные об авторах этого плаката и его выходе. Впрочем, реквизиторы могли найти и нечто более аутентичное. «Не болтай», на худой конец. А могли найти и ленинградский плакат.



Если бы захотели, конечно.
Ильин приказывает передать для Краузе пакет с рыбой. Это та самая рыба, что наловил Тойво и съела певичка. Прошел месяц, а она все еще цела! Волшебная какая рыба!
Тут приводят Деревянку. Он представляется рядовым милиции, хотя в то время это называлось «милиционер». Оказывается, Деревянко из Петергофа и знает там все ходы и выходы. Пока Ильин инструктирует группу и приказывает контактов с немцами избегать, к конфидентам крадется Стычкин. Один из бойцов хлопается в обморок. Он, якобы, отдавал свою пайку родным. На самом деле, это мощный ход сценаристов, который позволит включить Стычкина в группу, благо он, как бы, умеет работать на рации.
»- Правду говорит», подтверждает Деревянко. «– он еще азбуку Морзе знает!»
В это время англичанка рассказывает про Сорвину. Она, оказывается, скрывала, кто ее папа, чтобы не узнало НКВД, ибо надеялась побывать в России. Ну конечно, НКВД, которое имело среди эмигрантов сотни информаторов, такой мощный ребус разгадать было не в состоянии. Или, может быть, генерал Гревицкий не был такой уж знаменитостью?
Юрина мама – женщина явно еврейского вида – растапливает печку предисловием к избранным произведениям Гете и, пытаясь изобразить еврейский говор, рассказывает о своем гениальном сыне-шахматисте и показывает заметку из «Ленинградской правды» висящую на стене. Рекомендую ознакомиться с ее текстом. Внимательных читателей ждут интересные открытия.




Тут заходит девочка и сообщает, что гений не отоварил карточки, ибо лежал на кровати весь день, зато ее Нинина мама в очередь взяли и СВОИ она отоварила. Попутно выясняется, что мама перераспределяет продовольствие в пользу девочки. Сорвина идет к Юре, который уже плохо ходит и тихонечко подбрасывает ему ту самую конфету, которую нюхала в Смольном, а потом носила с собой минимум месяц. Стоит заметить, что пока Сорвина переходила из комнаты в комнату, с ее ногтей таинственным образом исчез красный лак.
Петергофское кладбище. Стычкин распаковывает радиостанцию. Прибегает Деревянко с конвертом и сообщает, что рыбу вручить не удалось, ибо Краузе в Петергофе нет, и не было. Тут на кладбище приходит СС с полицаем и Веркой, которая в мегафон кричит, чтобы никто не сдавался. Некоторые эсэсовцы одеты в камуфляжи, расцветочка которых появилась в конце войны.



Стычкин судорожно собирает рацию, чтобы сообщить засаду и что группу уже ждали.
Смольный. На лестнице Павлов встречает Ильина. То сообщает ему, что Краузе в Петергофе нет.
И. – Ты кому-нибудь рассказывал о петергофской операции?
П. – А почему ты на меня так смотришь?
И. – Моих ребят ждали.
П. – И ты считаешь, что я…
И.— Их разведка регулярно докладывает в Берлин, сколько сахара и всего прочего с точностью до килограмма.
Павлов выпадает в осадок и понимает, что подозреваемый – он. Тут мимо проходит Пашутин и на всю лестницу спрашивает, что у них там с этим озероведом.
Ильин дипломатично отвечает, что данное направление бесперспективно. «А я что говорил»,— соглашается Пашутин «– какой-то финн, а с финнами мы воюем». Финн распространяет какие-то небылицы про немца Краузе. А сотрудники органов ему верят. Отойдя Ильин спрашивает Павлова: «это ты ему сказал?» Тот отвечает, что хотел его защитить. «Но только мы двое знали о продовольствии в городе» -  парирует Ильин.
Кремль. По незамаскированной Красной Площади марширует на Пост № 1 смена почетного караула. Если вы обратите внимание на часы Спасской башни, то заметите, что в это время смена не происходит. Караул менялся и меняется в начале часа. По кремлевскому коридору идет Абдулов. Неожиданно его просят зайти в кабинет. Там в бешенстве бегает Филиппенко. Непонятно, что он делает в Кремле, а не на Лубянке. Вероятно, здесь его конспиративная квартира.
Он потрясает утренним номером «Дэйли Телеграф» от 14 ноября, в котором напечатана статья про Сорвину.



Тут же находится и досье на генерала Гревицкого, дворянина, убежденного монархиста, генерал-лейтенанта и заместителя командующего Добровольческой армией, который воевал аж до 1920 года. «– Мы же проверяли по всем каналам и по вашим тоже»,— отвечает Абдулов, «или она работала под прикрытием английской разведки». «Его повезло»,— говорит Филиппенко, «что немцы за нас нашу работу сделали». Абдулов идет к себе в кабинет, снимает трубку телефона с дисковым номеронабирателем, крутит ручку полевого телефона и просит соединить его с Ленинградом.
Занавес. Антракт.

Другие статьи цикла

Г. Пернавский. «Ленингрэд», серия четвертая
Г. Пернавский. «Ленингрэд», серия третья
Г. Пернавский. «Ленингрэд», серия первая


info@actualhistory.ru Все права защищены / Copyright 2008—2012 Редакция и авторы