Актуальная История
Научно-публицистический журнал

До XIX века

XIX век

XX, XXI века

Прочее

Счётчики и награды

Valid XHTML 1.0 Strict Правильный CSS! Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru ART БлагоДарю

Николай Кленов. ГРОЗНЫЙ КАК ИТОГ ЭВОЛЮЦИИ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА [Ч.I]

'Церковь воинствующая'  ('Благословенно воинство небесного царя') - икона нач. XVI в.


    Часть вводная.

 Самой любимой для меня (хотя и не обязательно лучшей) эпохой в отечественной истории являются XIV–XVII века, время Великого княжества Тверского, Великого княжества Московского и Московского Царства. Такие предпочтения, мягко говоря, не слишком распространены. Кто-то считает лучшим временем советский период нашей истории, кто-то – петербургский, кто-то любит домонгольскую княжью Русь, кто-то покорен «легендарным» догосударственным временем, кто-то считает мерзостью и пакостью все государства, все общества, существовавшие на наших землях.

Моих же единомышленников в этом вопросе можно пересчитать по пальцам, и токое отношение к этой эпохе можно понять. Да, я понимаю, что XIV–XVII века не были славнейшей эпохой отечественной военной истории. На каждую яркую победу этого времени приходится хотя бы одно обидное, жестокое поражение. Были тогда Вожа, Непрядва, Ока, снова Ока, Угра, Казань, Ведроша, Гельмед, Смоленск, снова Казань, Полоцк, Молоди, Псков, Москва, Шепелевичи. Но были и Тростна, Москва, Белев, Суздаль, Орша, Улла, Москва, Венден, Полоцк, Кромы, Клушино, Смоленск, Чуднов.

Да, социальное и политическое устройство Великого княжества Московского и Московского Царства лично у меня не вызывает особого восторга.

Да, я не вижу в то тяжелое время в России и никакого особого «расцвета духовности».

Наконец, по такому критерию, как количество «русских людей» и качество их жизни, рассматриваемая эпоха, по моему скромному мнению, была не лучшей в нашей истории.

Так что мифическая интегральная характеристика времени, складывающая из социальных и демографических показателей, культурных и военных успехов народа и государства, именно где-то между XIV и XVII веками проходит через минимум.

И именно поэтому такая эпоха неизбежно должна была стать моей «любимицей». Уж очень прочно забита в мою голову простая мысль: сила, прикладываемая к «телу» в некоторый момент времени, определяет его УСКОРЕНИЕ в этот момент, то есть вторую производную по времени от упомянутой мифической интегральной характеристики. И, следовательно, эпоха, когда «качество» нашей жизни прошло через минимум, а производная от этого «качества» поменяла знак – это время наиболее продуктивного приложения к нашей истории «положительных» сил.

Действительно, семейное дело Рюриковичей со времен Владимира Святославича «Святого» медленно, но верно, поколение за поколением, теряло силу и драйв.

Сначала «Русь» ушла с Черного моря, затем – из циркумпонтийского региона, оставив земли на юг от днепровских порогов печенегам и куманам-половцам. Степняки, что во времена Святослава Старого драпали от Киева от одной лишь тени княжеской дружины, со временем вошли во вкус и принялись ходить к русским столицам как на работу. Отступали Рюриковичи к XIII веку и на севере, отдав Прибалтику практически без боя. Отступали и на западе, где всерьез встал вопрос о переходе Галицкой земли в состав Венгерского королевства. Яркие лидеры, вроде Владимира Всеволодовича «Мономаха», на время задерживали процесс деградации бывших «русских Славиний», но после их смерти кризис набирал новую силу.

Тонущая русская конница. Деталь картины 'Битва при Орше' (1514)

Об общих причинах кризиса средневековой Руси сказано много разумных слов. Но я бы здесь хотел сосредоточиться на одной, но ключевой проблеме. На проблеме противоречий между интересами государства, концентрированным выражением которого и являлся сакральный род облеченных властью потомков Рюрика, — и интересами конкретных земель и населяющих эти земли «людей».

Причем эта важнейшая проблема обычно как-то теряется на фоне рассуждений о бедах «феодальной раздробленности». А ведь подлинной бедой стало не неизбежное формирование относительно самостоятельных и устойчивых «земель», но формирование устойчивого порядка вещей, в котором князь некоторой «земли» бился не за её расширение, не за торговые интересы её «людей», а за своё продвижение на новые, более престижные и богатые столы. Иллюстрировать этот тезис можно практически бесконечно. Мне хватит лишь указания на то, что в 1152 году, как раз во время активной войны ростово-суздальского князя Юрия Долгорукого на юге за родной Остерский городок, «приидоша болгаре по Волзе к Ярославлю и оступиша градок… » [1], и чудом его не взяли. Князь занят борьбой за новые столы, тогда как в его земле хозяйничают страшные и ужасные булгары. По мне — яркая картина упадка княжьей Руси.

Этот порядок вещей привел Русь к катастрофе. И именно в XIV веке этот катастрофический порядок был, наконец, сломан. Литовские князья сформировали ядро своего полиэтничного государства и заключили «союз» хотя бы со своими элитами. Со времен Гедемина и его сына Ольгерда (первая половина XIV века) Литва приступает к масштабной экспансии в интересах своих князей и своего общества, и противостоять таким объединенным усилиям князья и земли Руси не могут, да иногда и не хотят. В это же время на Северо-Востоке (в Твери, в Суздале, в Галиче, в Стародубе, в Москве) ряд Рюриковичей сообразил, что «дальше так жить нельзя» и также заключил союз с элитами своих княжеств. Символично, что именно с началом XIV столетия начинается эпопея московских «примыслов», верный признак того, что правители тогда еще не «белокаменной» и вполне «резиновой» оставили надежду найти себе новые почетные столы и принялись всячески укреплять имеющийся. На Северо-Востоке и Северо-Западе нужда привела к тому, что интересы и цели князей и «людей» в ключевых вопросах совпали. Как следствие, с XIV века появляются новые и новые земли, где живут потомки «людей» из «русских Славиний» (Великое Княжество Литовское колонизует Подолию, Москва – Тулу, Мещеру, Пермскую землю). В XVI веке этот процесс приобретает лавинообразный характер.

Неформальный «союз» между государством и обществом привел также к медленной, но верной эволюции политических и социальных структур в направлении к «служилому государству», о котором тут стоит сказать особо. Я уже говорил выше о том, что социальное и политическое устройство Великого княжества Московского и Московского Царства лично у меня не вызывает особого восторга. Уж больно оно, устройство это, «сурово». Но и «справедливо», этого не отнять. Это и не удивительно, ведь суровые времена требуют справедливых и рациональных решений.

Служилому сословию России времен Ренессанса (в отличие от дворянства XVIII–XIX веков) не было нужды выдумывать сложные обоснования своего привилегированного положения. Всем и так было понятно, что часть от крестьянского тягла они получают за службу, за то, что рискуют жизнью на «берегу», защищая тяглых, за то, что по два-три месяца в походе спят под войлочным пологом и жрут овсяную болтушку. Тяглое сословие, отдающее часть своих трудов в обмен на безопасность, – это тоже участник упомянутого союза «государство-общество», пусть и «младший».

Пахота, сев, жатва. Миниатюра Лицевого свода
Но и господарь в XIV–XVII веках тоже участвует в союзе государства и общества. И этот «абсолютный» монарх, как правило, крепко связан путами традиций. Вопреки распространенному мнению, российский господарь в «темные монгольские времена» никогда не почитался в качестве «живого бога». Великий князь и царь в средневековой России – это лишь высший исполнитель нормы, но никоим образом не её источник. Хотя этот принцип за редчайшими исключениями нигде не формулируется специально (как и вообще все наиболее глубокие и потому как бы самоочевидные основы общественной жизни), его можно выявить по специфической реализации множества элементарных ситуаций, введенных в качестве нормативных в летописный или публицистический нарратив.

Так, воля господаря никогда не ставилась выше норм традиционной морали, а оценка деятельности царя или князя с точки зрения этой морали не является сама по себе мятежом. Об этом нам последовательно сообщает огромное количество источников, начиная с произведений «борисоглебского» цикла, решительно осуждающих «злого» князя, и заканчивая творчеством Ивана Грозного. Этот правитель, ближе всех подошедший к идее «святости» и принципиальной надморальности «царской власти», все же оставил нам следующие строки:

«Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному!.. подобает вам, нашим государям, нас, заблудившися во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманутого тщеславия… просвещать. А я, пес смердящий, кого могу учить и чему наставлять и в чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, воровстве и ненависти… » [2].

Никогда не существовало и реальной традиции приписывать господарям непогрешимость и отрицать саму возможность принятия коллективных решений. Напротив, князья даже в совершенно «нормативных» текстах сплошь и рядом проявляют неблагоразумие, а тема «злых» и «добрых» советов князю красной нитью проходит через все летописные своды XIV–XVII веков. Причем исходить эти советы в нарративе могут и от ближних бояр и дружины, и от городской общины в целом, и от представителей сословий и группировок. Так, в известной истории о том, как Всеволод Юрьевич Большое Гнездо расправился со своими родственниками-конкурентами, летописец спокойно «передает» инициативу владимирцам:

«Бысть мятежь велик в граде Володимери. Всташа бояре и купци, рекуще: княже, мы тебе добра хочемъ, и за тя головы свое складываемъ, а ты держишь ворогы свое просты. А се ворози твои и наши – суждалци и ростовци, любо и казни, любо и слепи, але даи намъ» [3]. Характерный момент: в данном случае мятеж как таковой не возмущает пристрастного, как мне кажется, летописца.

Со временем сам процесс «совещаний» упорядочился и формализовался, что зафиксировано, например, в летописном рассказе о подготовке к «новгородскому» походу 1471 года:
на первом этапе планирования стратегическое решение обсуждается в узком окружении великого князя, в который входит в данном случае мать-княгиня, митрополит, «сущии боаре», которые и «советуют ему [господарю] исполнити мысль свою над Новгородци за их неисправление и отступление». Затем принятое стратегическое решение выносится на обсуждение господарем перед «братью своею,… все епископи земли своея, … князи,… бояре, … воеводы, и по вся воя своя» для выработки оптимальной тактики, чтобы «люди многы [не] истерял».

Наконец, не вызывало никаких сомнений существование не формализованного, но неоспоримого права на восстание общества против власти «неправедного», «злого царя». Это право четко сформулировано уже в упомянутом выше «борисоглебском» цикле, когда Святополк Окаянный был свергнут, как утверждает «Чтение и житии и погублении святую страстотерпцу романа и Давида», благодаря «правильному» народному восстанию:

«Бог сведыи таины сердечныя, и хотя всем человеком спастися и в разумъ истиныи приити, не попусти окаянному тако сътворити, нъ потреи от земли сея. Крамоле бывшеи от людии и изгнану ему сущю не токмо из града ны изъ области всея…» [4].

Таких «правильных» восстаний только в домонгольский период книжники XIV–XVII веков перечисляли бы десятками. После же нашествия тема праведного противостояния «злой» верховной власти со временем вообще занимает одно из центральных мест в прагматичной «идеологии» русского Ренессанса, подчиненной интересам общества (а не подчиняющей общество себе).

Таким образом, господарь в средневековой России – всего лишь высший функционер, первый слуга страны, этой «службой» (т. е. своим главным предназначением) он оказывается в некотором роде объединен со своими собственными подданными, представая в какой-то степени их коллегой, хотя бы и старшим (с большим отрывом). Для подобной власти есть точная и последовательная аналогия: это власть главнокомандующего на войне (он также наделен не ограниченными формально полномочиями, но и он, и его подчиненные твердо знают, что сделано это исключительно ради самих подчиненных и их дела — не армия для командующего, а он для армии; он также считается членом той же военной корпорации, что и его подчиненные, их коллегой, «первым солдатом армии»).* Для обсуждаемого русского «служилого» государства, заключившего в целях выживания союз с обществом, такая аналогия особенно актуальна.

Наконец, стоит признать, что описанный «союз» общества и государства, равно как и рациональное, потребительское отношение общества к верховной власти и государству в целом – это то, чего, как мне кажется, больше всего не хватает современной России. И опыт первого и единственного в нашей истории «коренного перелома» XIV–XVII веков кажется мне для решения этой проблемы весьма полезным.

Вот только опыт этот не стоит ничего без понимания ответа на простой вопрос: откуда есть пошла традиция рассуждений о «русском рабстве», о «необходимости самовластья и прелестях кнута»? Ведь должно же быть что-то под этой давней и основательной историографической, историософской, идеологической традицией!

А так ли все было? (Кадр из фильма П. Лунгина 'Царь')

И даже самому далекому от отечественной историографии человеку при попытке ответить на этот вопрос придет в голову имя Ивана Грозного, «прозванного за жестокость Васильевичем».

Что ж, попробуем понять, откуда взялся действительно страшноватый промежуточный итог развития русского государства в виде «грозной опричины».

И сразу придется признать, что центральные персонажи «грозной истории» — Царь, Митрополит, Коварные/Честные Бояре — существуют в том самом общественном сознании (далеком от реальной отечественной истории) в некоем  призрачном пространстве, царстве теней, что полностью меняет смысл всех событий той эпохи, превращая многие и многие суждения о ней в очередные притчи о том, как «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Притчи эти, может, выходят и красивыми. Но к жизни они, видимо, по всей Земле не имеет отношения вот уже несколько тысяч лет. Просто потому что нет и не может быть абсолютной власти у человека над человеком в структуре, хоть немного превосходящей размерами и сложностью первобытное племя. И основным моим побудительным мотивом при написании данной статьи стало желание попытаться исправить эту несправедливость, если и не рассказать о людях той эпохи (мне эта задача явно не по силам), то хотя бы показать краски той жизни в нескольких смачных эпизодах. Ну а если удастся показать вам, читатели, как глупы попытки приладить к нашей нынешней жизни опыт трагических ошибок из иного, невероятно чужого нам мира — то и совсем хорошо. (Здесь несогласные с этим тезисом, равно как и уставшие от букв, могут перейти к 14 выводам данной статьи.)

    Часть первая. Отважные «злодеи».

Осада Казани. Миниатюра Лицевого сводаВ истории гибели средневековой Москвы невероятно интересны и «злодеи», и «жертвы». Эти фигуры второго плана даже интересней талантливого «главного героя», что так долго исполнял роль «государя по Божию изволению, а не многомятежному человеческому хотению».

Возьмем для примера «архизлодея», Алексея Даниловича Басманова-Плещеева. Да, того самого, из-за которого в 1565 году  «… попущением Божием за грехи наши возъярился царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси на все православное християнство по злых людей совету Василия Михайлова Юрьева да Олексея Басманова и иных таких же, учиниша опришнину разделение земли и градом» [5]. И увидим следующие примечательные факты биографии представителя элиты XVI века:

1552 год. Сентябрь месяц. Ворота царствующей Казани. И лютая сеча, жуткая свалка вокруг подтащенных к самым воротам русских тур. В обеденное время, когда многие русские ушли с переднего края, чтобы перекусить в относительно спокойной обстановке, крупный отряд казанцев, воспользовавшись секретными выходами из города, неожиданной атакой почти сумел захватить столь важные для осаждающих укрепления. Воевода большого полка князь Михаил Иванович Воротынский в этом безумии ранен в лицо и выжил лишь благодаря отменным доспехам. Тяжело ранены окольничий Петр Морозов и князь Юрий Кашин. Но русские выстояли в этом аду. И ключевым моментом этого важнейшего эпизода всего Казанского взятия стал своевременный контрудар резерва из государева полка под командованием молодого окольничего Алексея Басманова-Плещеева.

1558 год. С небольшим отрядом свежеиспеченный боярин приходит в пограничный Ивангород… и получает удивительный подарок судьбы. В расположенной за рекой ливонской Нарве начинается крупный пожар, и русский отряд под командованием Басманова, воспользовавшись подручными средствами для переправы, обеспечивает третье по значимости (после Казани и Полоцка) взятие «грозного» царства.

1564 год. Матерый политик и администратор на отдыхе под Рязанью -
«На Рязани были во государевом жалованье в поместье боярин Олексей Данилович Басманов Плещеев да сын его Федор, и слыша многие крымские люди приход на Рязанскую Украину, они же со своими людьми… крымских людей побили и языки поимали… Те языки сказали, что пришел крымский царь Девлет-Гирей, а с ним дети его: то первая весть про царя, безвестно убо бяше пришел… сам Олексей и сын его Федор сели в городе на Рязани со владыкой Филофеем и ту сущих во граде людей обнадежили, не сущу бо тогда служилым людей никому… Татары же…многажду прихождаху и хотяху взятии град, … ничто успеша и от града отступиша в свои страны» [6].

Такой вот злодей, с немногими своими людьми сорвавший форменный ужас под названием «безвестный выход основных крымских сил в центр России». Стивен Сигал отдыхает. И обратим внимание на то, что взятие Нарвы и оборона Рязани представляют старшего Басманова-Плещеева человеком не только лично отважным (этим тогда никого особо было не удивить), но и решительным полководцем, умеющим принимать и проводить в жизнь нестандартные решения в экстремальных обстоятельствах. Этот исторический деятель никак не похож на жалкую, рабскую душонку. Скорее уж А. Д. Басманов-Плещеев напоминает не отвратительного в своей мелкой мерзости исполнителя, а организатора и вдохновителя террора уровня как минимум робеспьеровского.

   Часть вторая. Властные «жертвы».

Не менее яркие и колоритные персонажи встречались среди жертв «грозной» трагедии 60-70-ых годов XVI века. И таких людей представляют в виде безгласных «чучел», способных лишь с кряхтением принимать несправедливые / «исторически обоснованные» кары! А ведь многие из этих людей пришли во власть благодаря вооруженному мятежу 1547 года. Да кое-кто из них (например, потомственный глава Конюшенного приказа И. П. Федоров-Челяднин) этот переворот, убравший с политической арены семью Глинских, и организовал. Как раз в 1547–1549 годах произошло масштабное расширение Боярской Думы, основными выгодополучателями которого оказалось семейство Романовых Захарьиных-Юрьевых. В 1549 году Д. Р. Юрьев и В. М. Юрьев получили боярство вместе со своими родичами З. П. Яковлевым и М. В. Яковлевым, братья Юрьевы получили под свой контроль Большой, Тверской и Казанский дворцы; контроль над реальным управлением государством этот клан захватил благодаря союзу с такими яркими администраторам как Н. А. Фуников и И. М. Висковатый. Эти люди управляли государством и сражались за влияние друг с другом. Так, довольно скоро после 1549 года основная власть начала переходить от Захарьиных в руки двух неродовитых и ярких политиков: Алексея Федоровича Адашева, обязанного началом своей карьеры дальнему родству все с теми же Романовыми, и священника из Благовещенского храма Сильвестра. Да, вот она, пресловутая «Избранная Рада», предмет острых и непонятных для непосвященных нас споров. И ведь о чем спорить, если источники, казалось бы, вполне ясны и непротиворечивы. Вот что говорит сам царь:

«вина и главизна всем делом вашего злобесного умышления, понеже с попом положесте совет, дабы аз словом был государь, а вы б с попом делом (владели)» [7].

А вот Иван Васильевич уточняет свою позицию:

Поп Сильвестр и Алексей Адашев «сдружились и начаша советовати отаи нас… и честию вас мало не с нами равняющее… всю власть во всей своей воле имый, ничто же от нас пытая, аки несть нас, все строения и утверждения по своей воле и своих советников хотения творяще» [8]

И Курбский, что характерно, даже не пытается ловить оппонента на слове, он практически соглашается с ключевыми для нас утверждениями Грозного, лишь меняя знак всех эмоциональных пропагандистских оценок. Естественно, вполне согласны с эпистолами Ивана Грозного и приписки к Царственной книге:

«Бысть же сей священник Селиверст у государя в великом жаловании и в совете духовном и в думном, и бысть яко всемогий, все его послушаху и нкито же смеяше ни в чем противися ему… » [9]

Кавалерия московского войска (XVI в). 1 - поместная конница, 2. - опричник, 3. - конный боевой холоп (Osprey)

А вот свидетельство более позднего летописца, не зависящего лично ни от воли Ивана, ни от воли Курбского и его «литовских» покровителей: «А когда он [Алексей Адашев] был во времяни, и в те поры Руская земля была в великой тишине и во благоденствии и в управе… Да в ту же пору был поп Селивестр и правил Рускую землю с ним заодин, и сидели вместе в ызбе у Благовещенья…»[10].

Наконец, состоявшийся спустя четверть века после смерти Адашева разговор между московским послом к цесарю Лукой Новосильцевым и гнезненским архиепископом Станиславом Карнковским демонстрируют представления «заинтересованных» соседей о роли Алексея Адашева в управлении страной:  «Сказывали нам вязни наши: есть на Москве шурин государской Борис Федорович Годунов, правитель земли… а прежь сего был у прежнего государя Алексей Адашев, и он государство Московское тако же правил…»

Существование влиятельной группировки Адашева-Сильвестра в отечественном политикуме 50-ых годов XVI очевидно, равно как и очевидна безнадежность попыток найти отчеты, отправленные на имя «Избранной Рады». Филюшкин эту очевидность, как положено настоящему ученому, продемонстрировал, что не дает оснований для радикальных утверждений о том, что «реформы 1550-х годов были делом того же самого русского правительства, что было и до и после».

Продолжение  — следует...
__________________________________________

[1] ПСРЛ, т. 24, стр. 77
[2] Послание в Кирилло-Белозерский монастырь, Послания Ивана Грозного, ПЛДР
[3] Лаврентьевский список, стр. 385
[4] Богуславський С., Украино-русские памятники XI–XVIII веков о князьях Борисе и Глебе, стр. 194 (укр.)
[5] Пискаревский летописец, ПСРЛ, т. 34
[6] Продолжение Александро-Невской летописи, ПСРЛ, т. 29, с. 339
[7] Первое письмо Грозного Курбскому
[8] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским
[9] ПСРЛ, т. 13, продолжение
[10] Пискаревский летописец, ПСРЛ, т. 34

Другие статьи цикла

Николай Кленов. ГРОЗНЫЙ КАК ИТОГ ЭВОЛЮЦИИ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА [Ч.II]


info@actualhistory.ru Все права защищены / Copyright 2008—2012 Редакция и авторы